Пятница. 23:45.
Дождь льёт, как будто кто-то наверху переборщил с драмой. Я иду по мокрому асфальту, мои замшевые лодочки предают с каждым шагом, впитывая в себя влагу так, будто решили утонуть вместе с моим настроением. Локоны растрепались и теперь напоминали нервный завиток лапши быстрого приготовления. Распущенные, разочарованные и слегка злопамятные.
Я открываю Яндекс Бизнес с немой мольбой: «пожалуйста, отвезите меня туда, где тепло, весело и никто не спрашивает, когда замуж». Мокрая, злая и слегка растрёпанная — я сижу в ожидании машины. Ноги гудят. Мысли только об одном — о чём-то крепком, что не подведёт так же эпично, как моя последняя попытка полюбить без инструкции по выживанию.
Наверху, в клубе отеля, пятничная традиционная тусовка. Танцы, драма и наш любимый бармен, который уже налил первый апероль. Меня ждали мои слегка подвыпившие подруги. Я влетаю в лифт, а там уже она — финальный босс в игре «нюхни и выживи».
Запах был такой, что если бы духи можно было использовать как оружие массового поражения — её флакон победил бы. Кирки. Конечно, Кирки. Эти духи я узнала бы даже во сне с похмелья. Казалось, она собиралась не на вечеринку, а на ароматный суд апокалипсиса, где обвинитель — её парфюм, а присяжные — мы, случайные свидетели. Концентрация — как будто ею окропили весь центр города и ещё осталось на изгнание бывших.
Она улыбается, лопает жвачку и скроллит Инсту. А я, затаив дыхание, пытаюсь понять: это у меня ноги промокли, или вечер окончательно пошёл по бордюру. И тут лифт, не выдержав этой ольфакторной атаки, замирает между 12 и 13 этажом. Темнота.
Она визжит, включает фонарик, светит прямо в мои зрачки, будто ищет там выход, и шепчет: «Я боюсь темноты». А у меня в голове только одно: «Милая, с таким ароматом — это темнота должна была извиниться, на цыпочках снять обувь и тихо уйти». Включают аварийный свет.
Через 15 минут, пропитавшись её уверенностью, мы почти подружки. Её телефон умирает. Она вздыхает: «Как жаль». А я: «Какой же пиздец». Я чувствовала — сейчас она начнёт разговор. И лифт станет кабинкой исповеди, где две незнакомки обсудят всё: от Кирки до любви, которой вечно не хватает.
— Ты кем работаешь?
— Психологом. А ты?
— А я… красивая. Это, кстати, не так просто, как кажется. Тут и внутренний стержень нужен, и знание света с нужного ракурса.
Я улыбнулась. В ней было что-то очаровательно честное. Не поза. Не понт. Просто способ выживать красиво. И тут, не уловив в моих глазах ни восхищения, ни осуждения, она будто сняла с себя маску для светских выходов и заговорила. Честно. Без прикрас. Как будто мы сидели не в застрявшем лифте, а на кухне в пять утра с вином и откровением в стиле «ты только никому не говори, но…»:
— У меня всё сложно. Трое. Один как вспышка салюта на Новый год, другой как будильник в понедельник, а третий как привычная смс от банка — вроде приятно, но ничего внутри не шевелится.
Заюша. Греческий бог. Глаза золотистого ретривера, честные и тёплые. Он хочет быть рядом, но рядом его нет. А она — где-то между его кофе без сахара и стратегической сессией. Искра теряется. Потому что чтобы искрило, нужно хотя бы иногда смотреть в глаза. А он смотрит в цели.
Котя. Он младше. Без работы. Но такой, что его хочется съесть с руками. Оргазмы в 4K, химия, ток в коже. Он как она: нарциссичный, яркий, зеркальный. Но страшно: вдруг исчезнет так же, как появился? А вдруг это не настоящее, а её проекция? За вспышками страсти может не оказаться фундамента. Такие приходят как буря — и уходят, оставляя только эхо.
Макс. Просто Макс. Он знает, во сколько она просыпается. Присылает круассаны без глютена и латте на банановом молоке. Идеальный. Стерильный. Нежный. Невыносимый. Его любовь — гиперзабота, от которой у неё начинается психологическая сыпь. Он не вызывает тревоги. А без тревоги — не щемит. А без щемоты — она не верит, что это вообще чувство.
— Почему так? Почему мы не хотим тех, кто нас любит, и бежим за теми, кто не смотрит в нашу сторону? — спросила она. я подумала: может, дело не в любви, а в привычке? Мы тянемся туда, где ёкает. Где тревожно. Где всё на грани. Там, где спокойно — непонятно. И кажется: раз не болит, значит — не настоящее. Хотя может быть — наоборот. Просто неузнанное. Ещё.
Лифт дрогнул, будто решился, и двери открылись. Мы обменялись взглядами, в которых было чуть больше, чем «удачи». Она шагнула вперёд, как будто за эти 20 минут стала другой. Я — вслед.
В зале уже пульсировал свет. Подруги веселились: одна танцевала с новой жертвой, которая явно не собиралась закрывать наш счёт, вторая кричала в голосовое «мне плевать!» и одновременно заказывала ещё один сет настоек. Апероли стояли как памятники девичьим иллюзиям. Я взяла бокал, сделала глоток — крепче, чем нужно — и подумала:
Сколько нас таких? С открытым сердцем, закрытыми глазами и телефонной книгой, где каждый — отдельная глава, но ни одна не о счастье. С внутренним голосом, который шепчет: «он не твой», но пальцем снова тянешься ответить на пьяное «спишь?» в 3:00. С этой врождённой установкой, что любовь — это не подарок, а бонус за страдание.
Может, дело не в том, кого мы любим, а в том, кого мы впускаем. Может, пора перестать выбирать из тех, кто «подходит», и начать слушать себя глубже.
Пока мы гоняемся за недоступными, как за последним Яндекс.Комфортом в ливень, мы упускаем тех, кто рядом. Без сценария. Без игры. Это не романтика. Это рецидив. Один и тот же сюжет, новые актёры, но всё та же сцена. И если в этом спектакле ты снова играешь не главную — может, пора покинуть зал?
Я сделала глоток ещё одного апероля, медленно, как будто этот вкус мог подсластить все мои сомнения, и подумала: может, хватит жить в кастинге на чужую любовь? Может, пора написать историю, где ты не эпизод, а эпиграф. И вместо точки — поставить восклицание. Или хотя бы многоточие. Потому что у каждой женщины есть право переписать себя. Без боли. Без драмы. С новой главой и чётким, безусловным: «я выбираю себя».
